Память и фарс

На русскоязычном еврейском сайте появилась статья об отмене, а потом о переносе спектакля “Холокост Кабаре” в Киеве. Позиция автора в том, что память не должна превращаться в сухие страницы учебника, а оживать через художественные произведения, заставляющие задуматься и сопереживать. Меня удивили комментарии. Ни спектакль (по пьесе канадского драматурга еврейского происхождения), ни статья не показательны в той мере, как комментарии читателей, раскрывающие одну важную особенность советской культуры.

Культура – если мне будет дозволено интерпретировать термин под несколько необычным углом, – это довольно глубоко въевшийся в личность, крепко укорененный в сознательной/логической и бессознательной/автоматической частях сознания (используя терминологию Уэста и Становича, в “системе 1” и “системе 2”) пласт реакций, моделей поведения и предпочтений.
Взрослым людям крайне сложно “перепрограммировать” собственные автоматические реакции без того, чтобы перестать быть самими собой. Максимум, доступный среднему человеку, – внести коррективы в собственное рациональное поведение и стараться в каких-то (явно не во всех, т.к. иначе не получится – слишком велики будут усилия, сила воли иссякнет у практически любого) случаях “подправлять” собственные реакции.

Можно читать и смотреть спектакли в основном на английском/немецком/французском/испанском/иврите/финском, но это не изменит значительной части наших автоматических реакций, как не изменит предпочтения в отношении классического искусства. Можно стараться вникнуть в современное искусство, но отталкиваться мы будем от классики, т.е. к примеру, современный танец будем оценивать через призму балета и т.д.

Рискну сказать, что подавляющее большинство людей, выросших в Советском Союзе, а также те, кто впитал советскую культуру в постсоветских государствах или даже в других странах (в эмиграции), во многих ситуациях будут реагировать сходным образом. В той мере, в которой реакция остается автоматической.
Безусловно, если человек делает сознательные усилия, чтобы в каком-то вопросе выдавать иной ответ или специфическую реакцию, мы увидим не совсем то, что у остальных, но первый, бессознательный импульс будет по сути таким же (т.е. для конкретного человека нежелательным, тем, что следует скрыть и изменить).

В 1997 году вышел и победно прошел по экранам мира фильм “Жизнь прекрасна” – трагикомедия на тему Холокоста. Я смотрел фильм в Израиле и был глубоко оскорблен тем, что автор превратил чудовищную трагедию, вылившуюся в миллионы смертей, в набор хохмочек на тему “ах, какие немцы идиоты, как мы их и сегодня обманем”. Коренные израильтяне не разделяли мои чувства.
Как выясняется, отдельные критики испытывали к фильму сходное отношение, но они были в явном меньшинстве. Однако оставим англоязычных в стороне.

Можно ли смеяться над трагедией? По определению вроде как нельзя. Надо плакать. Однако способность заметить и тем более удержать в памяти трагедию, особенно ту, что тебя лично не касается, крайне сложно.
Человек может согласиться, мол, да, никто не спорит, что гибель миллионов невинных людей – это плохо, это трагедия. Но почти гарантированно сон он из-за этого не потеряет. На сознательном уровне человек соглашается, но будучи не вовлеченным эмоционально, относится к трагедии примерно также, как к абстрактным статистическим данным.

Поскольку такая особенность поведения была замечена давно, то (некоторые) культуры нашли способ бороться с недостаточным уважением – трагедию нарекали священной. Что автоматически означало, что трагедией называли не все массовые убийства, а только те, которые были удобны властям или касались самих рефлексирующих (“я украл козу – это хорошо, у меня украли козу – это плохо”). На основании того же принципа, некоторые группы в этих культурах сделали свои собственные выводы и нарекли трагедиями то, что было этим группам близко.

Итак, если мы не касаемся театра, то трагедия – это только то, что кажется священным и потому неприкасаемым некоей группе людей. Не стану распространять это на все времена и страны, но как минимум для советской культуры 20-21 веков это так.

Великая Отечественная война – это трагедия для большинства россиян и всех выходцев из бывшего СССР. Холокост – трагедия для евреев. Голодомор – для украинцев. Отсюда слабое знание вопроса в каждом конкретном случае (мало кто изучает то, что священно, ибо лучше не трогать, дабы не запачкать!) и истерические реакции при малейшем намеке на “касание темы грязными руками”.

Вторая Мировая была жуткой трагедией, как была трагедией и та ее часть, что называется Великой Отечественной. Но они были трагедиями не только в том смысле, который вкладывают кремлевские идеологи или нанятые ими тролли, да и не в том, который вкладывают участники уличного шоу “бессмертный полк”. Трагедия не в действиях одних немцев, но и в действиях советских властей на всех уровнях. Трагедия – также в некритическом принятии массами человеконенавистнических действий советского руководства, делавшего практически всё возможное для максимизации потерь среди своих солдат и гражданского населения.

Поймите меня правильно, я не оправдываю войну и нападение нацистов ни на одну страну. Никаких сомнений нет, что это было ужасным, бесчеловечным поступком, но сталинская политика доведения числа жертв среди своих до максимума – многократно умножила трагедию войны.

Массы советских/постсоветских людей не желают понимать, что не менее, чем в половине смертей их предков во время Второй Мировой виноват не Гитлер, а Сталин (если мы временно оставим Холокост за кадром). Это его требования брать города к праздникам и не считаться с потерями, что при наступлении, что при отступлении, “обеспечили” половину (если не больше!) погибших солдат и офицеров.

По-хорошему половина портретов на маршах “бессмертного полка” должна быть с надписью “убит Гитлером”, а половина с – “убит Сталиным”. Так и было бы, если бы участники действительно беспокоились о памяти своих предков и о том, чтобы подобная трагедия не повторилась. Но это, к сожалению, не наш случай.

Советские евреи сделали из Холокоста такой же священный культ, как коммунисты сделали из Великой Отечественной: правду знать не желаем, она слишком страшна и неприятна, будет мешать спать, и никому не дадим касаться священного объекта. Дозволены только ритуальные речи и ритуальные венки. Но так, чтобы не слишком близко лежали от священного объекта.

Журналистка в статье, с коей началась данная заметка, совершенно верно заметила, что для памяти нужны не столько цифры, сколько эмоции. С ней трудно не согласиться: если люди не вовлечены эмоционально, они не будут помнить, или запомнят лишь малую часть.

Как советский человек, я решил в 1997 году, что нельзя принижать трагедию. Но это для меня, активно интересовавшегося вопросом, была трагедия, а для миллионов людей в мире, которые имели о Холокосте до “Списка Шиндлера” нулевое представление, а до “Жизнь прекрасна” весьма смутное представление о том, что нацистам нужны были взрослые рабы, а детей они уничтожали сразу, за ненадобностью, – для этих миллионов ситуация была принципиально отличной… По сути я бы предпочел, чтобы миллионы людей не узнали о вопросе из-за подачи его в форме комедии.

Ситуация с “Холокост Кабаре” сходная: какому-то раввину – и большому числу читателей (нужно еще и поставивших “Like” учитывать, а не только прокомментировавших), – показалось, что нельзя касаться священной темы “грязными руками”, т.е. с песнями и танцами. То есть лучше пусть не знают, чем узнают в неподобающей форме.

Холокост не священен, не нужно из него делать место поклонения. Он ужасен. Именно поэтому он не должен повториться! То есть он должен быть предупреждающим знаком. И как знак, он должен привлекать внимание, чтобы служить своей цели. Кто-то будет читать толстые книги историков, кто-то ограничится статьями в прессе, а кто-то пойдет в театр или кино, чтобы узнать о том, какая дорога ведет в пропасть, в ад, в горящие печи…

Нацисты уничтожали евреев за то, что те были евреями. Но не будем забывать, что турки вырезали около полутора миллионов армян за то, что те были армянами, а хуту резали тутси сотнями тысяч… Если трагедия – это только то, что случилось с нами (включая наших предков и нашу родню), такая трагедия больше никого не волнует, человечество не может извлечь из нее никаких уроков, ведь волнует она только нас (постсоветских людей, евреев, армян, тутси и т.д.).

Память бывает живой и мертвой. Живая память – то, что происходит со мной, мои переживания, эмоции, мысли, чувства. Мертвая память – цифры, даты, факты на бумаге, т.е. то, что забывается и лично нас не касается. Грюнвальдская битва была… А какая к черту разница в каком году или даже веке она была? Как это изменит нашу жизнь, вспомним мы точный год или век, или не вспомним?

Мертвая память – это, за одно, и слепое, бездумное поклонение событию, не вызывающее никакой искренней эмоциональной реакции. Ого, какая гора трупов! Нечего равнять ваш холмик из трупов с нашей горой! Мы не будем подходить близко к этой горе, т.к. смердит, но уже сам размер горы означает наше моральное превосходство! Мы не хотим ничего знать, как эта гора появилась, кто убил всех этих людей, можно ли было избежать смертей, но мы не дадим “глумиться”, т.е. привлекать внимание, заставлять подходить ближе, чтобы увидеть не контуры, а конкретные останки, кости конкретного человека…

Трудно было бы спорить с тем, что о трагедии лучше говорить серьезным языком, как в “Списке Шиндлера“, “Пианисте“, “Воровке книг” или “Вкусе солнечного света” (в оригинале “Sunshine), но можно выбрать и неортодоксальный путь, как в недавно описанном мной кукольном спектакле, или в виде комедии “Жизнь прекрасна” или “Яков-лжец“, или в виде кабаре. Иногда необычный язык сообщения позволяет донести его до тех, кто иначе не станет слушать. На мой вкус при обсуждаемых условиях лучше сказать что-то, чем не сказать ничего. Пусть будет смех и слезы, чем не будет ни смеха, ни слез – ибо в первом случае хоть кто-то что-нибудь запомнит.

Комедия, фарс, шутки – не всегда самое уважительное средство для донесения своей позиции. Однако иногда такой способ позволяет донести весьма сложные переживания, кои иначе не передать. Например, понять, как от ужаса перед монстром можно начать смеяться над бородавкой на его морде (страх может выразиться в смехе, потому что не может сознание вынести неподъемное бремя страха и ищет любой выход, любую замену). Иногда это помогает взглянуть на то, что внушает ужас. То есть в принципе порой можно использовать элементы юмора, сатиры и пародии для того, чтобы показать нечто уродливое, для того, чтобы рассказать о том, о чем иначе бы люди слушать не захотели.

Однако фарс – это не только легкомысленные шутки или вид комедии, но и нечто лицемерное, циничное и лживое. Так вот мертвая память, которая не затрагивает душу, не заставляет менять свое поведение сегодня, делать хоть что-нибудь – это тоже фарс.

Мне кажется, что лицемерное отношение к трагедиям, заставляющее видеть в них только то, что разрешил кто-то другой (президент, парторг и т.д.) или то, что удобно/выгодно тебе, и есть куда более отвратительный фарс, чем самые неудачные попытки лицедеев “опошлить трагедию”. Потому что наши души портятся, когда мы не начинаем искренне плакать, а дежурно пройдя сколько-то километров убираем или сдаем “организаторам” портрет какого-то героя/участника войны, когда можем спокойно воспринимать войну, идущую сегодня, по сути под теми же лозунгами, что были у врагов в давней войне, когда не понимаем, что врагами в Великой Отечественной были не только нацисты, но и коммунисты в Кремле, фактически уничтожившие в той же самой войне не меньше советских людей, чем нацисты…

По сути душевная леность и моральная бесхребетность превратили в фарс большую часть того, что постсоветские люди называют коллективной памятью и что числят для себя священным и никому не дают трогать. И, к сожалению, исправить это будет крайне сложно и займет десятилетия…

This entry was posted in Uncategorized and tagged , , , , . Bookmark the permalink.

6 Responses to Память и фарс

  1. Всё очень точно, недопустимо превращать реальную трагедию в фарс. Не стал даже смотреть, наверное, превосходный фильм “Жизнь прекрасна”, хотя Лукини – актёр высочайшей квалификации. Сам выбор темы кажется диким.

  2. Мне кажется, что “Жизнь прекрасна” – это плохой пример. “Мирная” часть этого фильма представляет собой хорошую, годную итальянскую комедию, а “лагерная” смотрится просто нелепо. Расстрел главного героя тоже не прибавляет истории поэтичности, он выглядит как чужеродное вкрапление. Я бы сказал, что этот фильм больше похож на испорченную комедию, чем на фарс. Контрпример – это “Мистер Питкин в тылу врага”. Очень сильная, смешная комедия, посвящённая Второй Мировой, которая остаётся комедией несмотря ни на что. Если бы Роберто Бениньи снял свой фильм на таком уровне, он бы мог выполнить ту роль, о которой Вы тут говорите. А так, то, что у него получилось, точно так же вызовет нежелание вникать в эту тему, как и “венки на почтенно расстоянии”. Проблема именно в том, что он попытался сделать нечто большее, чем комедия. Конечно, объективно нельзя считать его работу неудачей, три “Оскара” это Вам не хухры-мухры, самая престижная кинопремия в мире, но вот в её просветительском потенциале я сомневаюсь.

    • khvostik says:

      Сергей, я к оскарам отношусь весьма спокойно. я больше ценю Золотую ветвь Канн. политика диктует Оскары в слишком большой степени. я бы сказал, что если в опере Вы пурист и воинствующий эстет (в хорошем смысле), то в кино Вы – не из желания спровоцировать-ли? 😉 – пытаетесь предложить в качестве критерия явную попсу (Оскара).
      да, Жизнь прекрасна – неудачная смесь жанров, но она была нужна как пример для темы Катастрофы, другие комедии про войну тут не годились.

      • Я как раз считаю Каннский фестиваль чем-то типа академического рессентимента. Кто потом смотрит эти фильмы? Кроме того, почему, например, явно более слабый, но более политический “Левиафан” получил больше таких “интеллектуальных” наград, чем более сильная, но “общечеловеческая” “Елена”? После этого смешно говорить о политической нейтральности всех этих аттракционов. “Оскара” явно никогда не дадут такому бреду (пусть и красиво снятому), как “Овсянки”, а в Каннах этот высер что-то получил, насколько я помню. “Оскаров”-то у нас раз-два и обчёлся, а Каннских наград много. По-моему, даже чисто формально большую ценность имеет то, что труднее получить. Это именно такое “нас никто не смотрит, зато мы интеллектуалы”.

        • khvostik says:

          Сергей, Левиафан я смотрел, а вот Елену и Овсянки нет. если посмотрю, можно будет веруться к этому разговору 🙂

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s