Без революции

Поскольку мы вступили в 2017 год, на ум многим приходит параллель с 1917 (мы, люди, весьма привержены магическому мышлению, ничего не поделаешь). Что в свою очередь вызывает обсуждение событий столетней давности в России. Несколько подобных дискуссий прошли на “Радио Свобода“, причем в одной беседе меня зацепила фраза о том, какое замечательное развитие ожидало бы страну, если бы большевики не захватили власть. И я задумался, что было бы с Россией, если бы не скинули царя.

Разумеется, история шла тем путем, который мы знаем, а все альтернативы не более, чем спекуляции, тем не менее не могу устоять перед искушением.

Я не хочу концентрироваться на Первой Мировой и ее последствиях, поскольку начать обсуждение войны означает вступить на скользкую дорожку (slippery slope), которая неизбежно приведет к большим проблемам для страны. В большой степени начало Первой Мировой было случайным, хотя главные европейские страны и готовились к ней, но Гаврила Принцип мог промахнуться, его могли остановить до выстрела, кортеж мог выбрать иной путь и т.д.

По сути я хочу поспекулировать на тему, насколько успешным могло быть развитие капитализма в Российской империи, если бы не вступление в войну и последующее свержение царя, а затем и захват власти большевиками.

Не вызывает сомнений, что в стране был капитализм, с 1905 года монархия не была абсолютной, хотя до церемониальной роли царя дело не дошло. В России шла индустриализация, столыпинская реформа в сельском хозяйстве привела к появлению фермеров, которые заметно увеличили производство и экспорт. Да и относительная свобода слова была: книги Н.Ленина/В.Ильина, к примеру, выходили без особых проблем, как и сочинения других марксистов, что большевиков, что меньшевиков, равно и прочих критиков режима. Достаточно ли этого для того, чтобы говорить о неминуемом успехе?

Лучший – на мой пристрастный взгляд, – исследователь капитализма, Дейдра МакКлоски выделяет в капитализме, как самую важную черту, – постоянное стемление вперед, улучшение существующей продукции и изобретение новой (подробный анализ, почему именно эта черта – главная, почему определяет прогресс последних 200 лет именно она, в книге МакКлоски “Bourgeois Dignity“, 2010, моя рецензия на книгу здесь, а саму книгу – разумеется на английском, – после бесплатной и не требующей данных кредитной карточки регистрации можно скачать тут).
Дело в конкурентном давлении, не дающем почивать на лаврах и способном за несколько лет скинуть вчерашнего властителя дум и кошельков в мрак безвестности и финансового небытия. В качестве иллюстрации можно вспомнить “Полароид”, “Кодак”, “Кэнон” и прочих гигантов фотографического рынка: цифровая фотография сначала сделал излишней мгновенные снимки “Полароида”, а потом смартфоны практически уничтожили рынок для массовых фотоаппаратов (да, и карманных калькуляторов и ежедневников тоже, на очереди бумажная пресса и наручные часы).

Причем крайне редко продукт изобретается в идеальной, не требующей серьезных улучшений форме. Инновация – процесс постепенный, многоступенчатый, долгий, эволюционный: чуть улучшили А, поняли, что надо улучшить и Б, поскольку это дешевле, чем пытаться и дальше улучшать А, или без этого нельзя достичь большего прогресса с А, и т.д.

Как следствие, нельзя иметь один на всю страну институт инноваций, который будет раздавать всем желающим инновационные продукты. Изменения должны происходить в каждой фирме, в каждом отделе, причем постоянно. Для того же, чтобы в каждой фирме старались улучшить продукцию необходимы два условия: незыблемость права собственности и свобода творчества. Свобода творчества включает в себя свободу слова и свободу от запретов и прочего произвола чиновников, регулирующих структур. А право собственности обязано включать в себя ограниченность налоговых требований правительства. Потому что невозможно нормально работать, если налоговая служба отберет больше половины заработанного; в этом случае можно только ловчить.

Если проанализировать изменения описанные в “Моральных основах отсталого общества” Эдварда Банфилда (1958), потом в “Bowling Alone” Роберта Патнэма (2000) и, наконец, в “Coming Apart” Чарльза Мюррея (2012), то можно прийти к заключению, что чем более разобщено общество, чем меньше люди вовлечены в то, что происходит в их общине/районе/городе, чем меньше жертвуют на благотворительность, тем хуже они живут. Причем даже в одной стране могут быть общины двух типов и, соответственно, одни будут преуспевать, а другие бедствовать и разваливаться на глазах вне зависимости от того, сколько денег будет закачивать в них правительство.

Вот на основе этих двух шкал – свободы бизнеса и социальной сцепленности, – я и попытаюсь посмотреть на происходившее в Российской империи в конце 19 – начале 20 века, чтобы можно было экстраполировать и представить – разумеется, оставаясь в рамках умозрительной спекуляции, – каким могло стать российское общество, если бы большевики не захватили власть и не изменили ход истории.

Начнем с самого простого – инноваций. Если посмотреть на список российских изобретений с 1880-ых до Первой Мировой, то он выглядит откровенно внушительным. Не будем цепляться к тому, что если исключить Шухова и Доливо-Добровольского, то в двадцатилетии до 1900 дистижений будет откровенно мало. Но такой подход не показывает, на каком фоне это происходило.
Если пройтись по списку наиболее значимых изобретений 1850 – 1900 годов, то обнаружится, что вклад России не больше, чем вклад Швеции, Норвегии, Австрии, Бельгии и Шотландии, несмотря на несопоставимо большее население (всего по ОДНОМУ изобретению, и в случае России – это со-изобретение радио, т.е. без российского вклада вообще ничего бы не изменилось в мире), а подавляющее большинство изобретений делались в Англии, Германии, Франции и Штатах.

Никаких сомнений нет в том, что в Российской империи рождались таланты, но не особенно грамотное и не слишком радующееся успехам соседа население, как и завистливые чиновники и общая коррупция, не создавали благоприятной среды для развития этих талантов.

Здесь я хочу еще раз вернуться к тому, что инновации – это процесс постепенный и медленный, требующий участия многих людей. Таланты вне поощряющей их среды занимаются производством курьёзов, а не массовой продукции, которая может изменить жизнь миллионов. В Российской империи культуры поддержки и вовлеченности в процесс изобретательства многих не было (да и степень грамотности населения была невысока), потому все достижения были в основном случайными – родился большой талант в России, значит записываем его изобретения в российскую “копилку”.

Одним из главных препятствий на пути свободы творчества была централизация и склонность к государственному контролю. Формально в Российской империи была цензура, на практике никаких проблем с публикацией марксистских книжек не было (газеты с призывами к стачкам и свержению существующего строя, естественно, запрещали). Но власть царских чиновников на местах была заметно больше, чем в других европейских странах, тогда как самостоятельность людей заметно меньшей.

Безусловно, люди – существа социальные, в значительном числе случаев – стадные. Причем стадность в более богатом обществе меньше, чем в бедном (потому мы в 21 веке куда меньше подвержены влиянию окружающих, чем люди 100 и более лет назад – все же благополучие заметно возросло!).
Однако в крестьянской стране, где одним из важнейших элементов структуры была крестьянская община, стадность была скорее нормой, даже в среде уехавших в город, формально не связанных обязательствами перед “миром”.

Больший индивидуализм отдельных обществ существенно больше способствует изобретательскому и предпринимательскому духу, чем сильная привязанность к общине.

Тут следует разделять общину индивидуумов и общину коллективной ответственности. В протестантских странах община, сплоченная вокруг церкви, концентрировалась на поддержании церкви, церковной школы, благотворительности и тому подобных делах, но не на том, что все вместе должны заплатить долги местного алкоголика. Проблемы алкоголика были его личными (ну, и его семьи).
Тогда как “мир” должен был выплачивать недоимки тех, кто плохо работал. Что поощряло среднюю (а то и плохую!) работу и не стимулировало придумывание нового, т.к. в случае успеха пришлось бы отдать больше за тех, кто пил весь год, а в случае провала пришлось бы расплачиваться соседям, что означало прессинг в отношении новаторов: не лезь, не пробуй, не выпендривайся, поскольку мы не хотим расплачиваться за твой возможный провал!

Потому относительный предпринимательский успех демонстрировали не столь тесно связанные по образу мышления с крестьянскими общинами староверы, немцы, евреи, греки, армяне, поляки и т.д. Русское же крестьянство коллективизм по сути держал в крепости.

Поскольку коллективизм в деревне подталкивал к революционной деятельности, в 1906 году царское правительство инициировало земельную реформу, позволяя выйти из крестьянской общины и получить надел одним куском (те, кто оставались в миру, имели кучу небольших полосок в разных местах, чтобы ни у кого не было земли лучше). В результате к 1913 году около 1.3 млн хозяйств отделились (из примерно 12 млн). Примерно такое же число получили землю и тут же ее продали. Однако цели были в какой-то мере достигнуты: и количество крестьянских восстаний пошло на убыль, и зерна стали производить больше (с 45.9 млн тонн в 1906 дошли к 1913 до 61.7 млн тонн).

Интересный момент: в центральных российских губерниях количество вышедших из “мира” было мало (в Тамбовской – около 5%), а в украинских, к примеру, доходило до 50%. Хотя и в 1916 году “мир” владел 61% крестьянской земли (до реформы, в 1905 – 77%, но на падение процента должна была повлиять и раздача земли в Сибири). Между 1900 и 1913 годами более 4 млн крестьян переселились в Сибирь (это, по-видимому, считая с детьми, т.е. число семей вряд ли было больше 750 тысяч).

Русскоязычный источник указывает, что “ежегодный прирост товарной сельскохозяйственной продукции, составлявший в 1901-1905 гг. в среднем 2,4% в год, в пятилетие 1909-1913 гг. снизился до 1,4% в год”. Поскольку англоязычные источники говорят о росте производства зерна, можно предположить, что или не-зерновое производство упало, или русскоязычный источник не совсем точен (поводов тенденциозно подать данные у последнего заметно больше).

Появление сотен тысяч новых рабочих в городах привело к промышленному росту: экономический рост был одним из самых высоких в мире, к 1914 производство стали равнялось французскому и австро-венгерскому вместе. Но прежде, чем бросать чепчики в воздух, давайте обратим внимание на то, что население Российской империи было 170 млн, а Австро-Венгрии около 52 млн, Франции же около 42 млн, т.е. даже сравнявшись в суммарном производстве стали Российская империя отставала в производстве на душу населения.

Добавим к этому этно-религиозных ограничения для поляков, евреев, украинцев и староверов (тут только религиозные), плюс невозможность спокойно работать для профсоюзов (тогда от них было больше пользы, чем вреда, в отличие от ситуации с конца 20 века и по настоящее время) и практическая невозможность независимой церковной жизни.

Поскольку политические ограничения по сути лишали права голоса значительное число подданных Российской короны, уже тем, что голоса крестьян имели совсем другой вес, чем голоса горожан и тем более землевладельцев, а голоса рабочих “весили” еще меньше, чем крестьянские, то говорить о гражданском самосознании не приходится. Тем не менее мы знаем множество примеров социальной благотворительности. Говорит ли это о сплоченности общества?

К сожалению, на каждый пример благотворительности со стороны купцов и прочих богатых, можно найти множество примеров зависти – на границе с ненавистью! – к успешным или тем, кого числили богатыми. Так что приходилось спасать из европейской части страны фермеров, выделившихся из общин по столыпинской реформе, а когда власть дала слабинку в 1917 не только запылали дворянские усадьбы, но и начали грабить и отбирать землю у отделившихся и преуспевших крестьян.

Если же мы обратимся к сочинениям русских писателей конца 19 – начала 20 века, то не найдем примеров какого-то низового добровольного, самостоятельного объединения крестьян, каких-то клубов, общественных организаций. Безусловно, были члены разных партий, были рабочие организации, которые боролись за экономические права, но ткань общества была крайне слабой, непрочной, дырявой. Люди надеялись или на добрую волю царя, или на помощь “мира”, т.е. общины, но не на соседа.

Опять же религиозная жизнь достаточно жестко контролировалась властями, потому представители разных изводов христианства, не только староверы, но и субботники, , духоборы и прочие, испытывали дискриминацию, потому были вынуждены уезжать на окраины или эмигрировать. Тогда как в Европе и Америке церковь – была одним из центров консолидации общества, а не служения престолу.

Таким образом, если опираться на две важные характеристики, которые по мнению нескольких известных исследователей приводят страны к благополучной жизни, – легкость ведения бизнеса с сопутствующей инновационностью и доверительные отношения в обществе, – то придется признать, что ситуация в Российской империи была далека от идеальной, что только на основании имеющихся у нас вводных нельзя заключить, что вхождение в клуб наиболее развитых стран было гарантировано.

Разумеется, нельзя сказать, что Российская империя не могла внести необходимые коррективы и ускорить экономическое и социальное развитие, будь ситуация благоприятной, как это удалось некоторым странам Азии. Но имеющиеся на 1914 год тенденции скорее могли привести к весьма ограниченному и временному успеху.

Впрочем одновременно нет никаких сомнений, что большевики столкнули Россию на путь упадка и менее успешного развития сравнительно с путем, по коему двигалась страна при царе (пусть даже оный путь и не был столь сказочно прекрасен, как хотелось бы некоторым нашим современникам).

Хотя произвольно выбранные критерии, использованные в предложенной спекуляции, могут не устраивать, они лучше – по моему скромному мнению, – чем голословное, не ясно на чем основанное утверждение о том, что не захвати большевики власть, всё было бы совсем как в Америке или Швеции. Можно выбрать иные критерии и поэкспериментировать, посмотреть, к чему они приведут, но эти экзерсиции я оставляю другим. Я – на сегодняшний день, – нахожу экономические представления Дейдры МакКлоски и социологические взгляды Чарльза Мюррея наиболее солидными, потому предпочитаю остаться с полученным результатом.

This entry was posted in Uncategorized and tagged , , . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s