“Чайка”

Вечор ходили на представленную “Канадской сценой” новую версию Чайки от “Crow’s theatre”. Местные критики торонтской постановке благоволят, хоть некоторые и с некоторой настороженностью, тем не менее 3 звезды из 4. На мой взгляд они завысили оценку раза в два.

Seagull

Да, по нашим провинциальным меркам актерский состав звездный, что в значительной мере, как мне кажется, и определило вердикт критиков.
Последние три года в театры я ходил мало, но раньше видел на сцене некоторых исполнителей: Янна МакИнтош (Аркадина), но про “Сон в летнюю ночь” так и не написал, Тони Наппо (Шамраев) в “Последнем письме космонавта”, Грегори Прест (Медведенко) в “Рождественской песни”. Смотрел и одну из предыдущих постановок режиссера – “Вечную гидру”.

Однако начну с легкого: художник-постановщик и художник по костюмам Джули Фокс не напрягалась, мужские костюмы по сути отсутствовали, национальный колорит был убогим и явно не соответствал эпохе. Игра актеров была средненькой – между “с какого бодуна” до “и это профессионализм”? Тем не менее поскольку я видел некоторых из них (а критики, вероятно, всех) в более удачных постановках, то вину придется свалить на автора адаптации чикагца Роберта Фоллса и режиссера-постановщика Криса Абрахама.

portrait of the cast of The Seagull

Давайте вспомним пьесу. Я перед каждым походом в театр стараюсь прочесть или перечитать литературную основу. Это здорово помогает. Вообще чтение драматических произведений – потрясающе полезный опыт, но сей замечательный навык в современном мире по сути утрачен. А жаль 😦

В англоязычном мире довольно популярны новые переводы классических произведений. Дело не только в роялти, т.к. традиция эта идет как минимум с 19 века. Но не все йогурты одинаково полезны, и не все переводы одинаково точны. Нет, я не о подстрочнике или используемых словах, я о контексте и акцентах: подчеркнуты ли важные реплики, не принижены ли критические для понимания эпизоды, не обманывают ли зрителя, не знающего исторический и культурный контекст?

Из принципиальных упущений адаптации: не произнесена Тригориным цитата, которую Нина зашифрованно передала ему с медальоном; затерты обиды Тригорина (мол, Треплев не прочитал его статью, только свою) и Треплева (на собственное неумение передать настроение и описать ситуацию столь же точно и кратко, как Тригорин).

Теперь общие соображения. Чем берет Чехов? Не только точностью деталей и психологических портретов, но и тем, что его герои озвучивают то, что практически все зрители когда-то думали, но не смогли сформулировать столь же четко и постеснялись озвучить собственные соображения про бессмертие и полет, про небо в алмазах и смысл жизни, про радость творчества, якобы способной заменить все прочие радости и т.д.

Чехов беспощаден к своим героям, но это беспощадность самокритики. Потому мы должны в двух парах актриса-писатель – Аркадина/Тригорин и Треплев/Заречная, – видеть постоянный, появившийся задолго до знакомства с Ольгой Книппер интерес к актрисам. И если начавшийся во время чтения именно “Чайки” и переросший в брак роман с Ольгой Леонардовной, был примером следования жизни за искусством, то несомненно знакомство и симпатии писателя к Щепкиной-Куперник и Яворской (спекулировать о влюбленности/ях или отношениях не стану, но симпатию полагаю крайне вероятной) предшествовали созданию “Чайки“.

В до-телевизионном мире для образованных людей театральные артистки были чем-то манящим: талант, разные образы, яркая жизнь… Одновременно относились к ним как к чему-то опасному для социального статуса, не совсем качественному в глазах многочисленных морализаторов, одним словом вне богемных кругов – не comme il faut. Опасность и запреты всегда добавляют привлекательность. Как минимум для тех, у кого саморазрушительные импульсы в подсознании сильнее, чем у среднего обывателя. Филистерам же остается довольствоваться пустыми мечтами и влажными фантазиями.

Писатель-традиционалист, известный, но комплексующий, что не Толстой или Тургенев, – не портрет ли это Чехова? Писатель-новатор, завидующий умению работать со словами своим более консервативным коллегам, их успехам, вниманию к ним, но не желающий оставить предполагаемую им нехоженную дорогу в литературе, – не портрет ли это Чехова, в большей степени не как мастера рассказа, но драматурга?

Оба писателя не обделены женским вниманием: Треплева любит Маша, Тригорина – Зарецкая и Аркадина. Еще одна ипостась Чехова в пьесе – доктор Дорн, и его тоже любят женщины (сама Полина Андреевна и ее неназванные многочисленные конкурентки). Но любовь женщин дешева, она не поднимает самооценку. Вот женское небрежение, ощущение отверженности женщиной, в которую влюблен, – другое дело: оно оставляет сладкое чувство собственной ничтожности, никчемности… Во всяком случае для тех, кто хоть немного презирает сам себя.

Треплев страдает от материнской нелюбви. Отца он вынужден стыдиться – он получил от него только фамилию и запись в паспорте “киевский мещанин”. Костя мечтает о том, чтобы мать его была простой женщиной. Примерно как мать самого Чехова… Но если ненависть, перемешанная со страхом и презрением, к отцу и сходным фигурам в произведениях Антона Павловича прорывается часто, то мать – пустое место. Видимо, в попытках представить каково иметь мать – известную актрису, можно обнаружить определенные эдиповские мотивы. Особенно с учетом того, что другая писательская ипостась в пьесе спит с более старшей по возрасту Аркадиной.
Четкое указание на возраст Аркадиной (Ирине Николаевне, как Константин Гаврилович сообщает в первом действии, 43) и то, что Тригорин моложе – “сорок лет будет ему еще не скоро”, – вероятно, 35-38.

Таким образом Аркадина борется со страхом перед старостью и смертью не только отреченьем от взрослого сына, но и связью с более молодым, чем она мужчиной. Это вторая составляющая эдипова комплекса, о коей забывают, – плотская страсть матери к сыну. Ну, или тому, кто на него похож.

Нина Заречная – зеркало Аркадиной: в жизни она много приятнее и кажется ярче, а на сцене напрочь бездарна. Аркадина предпочитает молодых мужчин, Заречная – тех, кто старше. Ее отношения с отцом плохие, но при этом она ищет замену отцу. Специфическую замену – ведь замещающий должен разделить с ней ложе.
Инцест не просто так вытесняется в подсознание: он крайне бесперспективен, не позволяет развиваться дальше, по сути он возвращает обратно в отношения, существовавшие в детстве, все уроки из коих уже извлечены…

Еще одна жертва отцовского несовершенства – Маша: ей бы хотелось, чтобы ее отцом был доктор Дорн. К нему же испытывает страсть ее мать. Но сама Маша полагает, что влюблена в Костю. На самом деле она просто глубоко презирает себя и всё, чем владеет. Или “презирает” не совсем удачное слово? Может быть, все же ненавидит, одержима жаждой саморазрушения – хоть через брак с Медведенко, хоть в попытках привлечь внимание к себе Треплева?

Полина и Маша приводят нас к еще одному персонажу – Шамраеву. Постановка в “Вороньем театре” превратила его в эдакого пошляка-живчика. Ничего подобного у Чехова нет. Шамраев глубо и похабно хохмит, но при этом он достаточно хорошо знает латынь, чтобы переделывать латинские фразы, т.е. явно учился в гимназии, а то и университете. При этом он поручик в отставке, т.е. в армии дослужился только до лейтенанта. По мне так странное противоречие. Или вернее небольшая тайна, позволяющая по-разному интерпретировать обстоятельства.
Шамраев довольно много ходил по театрам – и в московских был, и в елизаветградских, музыкально грамотен…

Трактовка Шамраева как армейца из анекдотов не дает объяснения, почему его супруга откровенно предлагает себя доктору. Скорее уж его живость и напористость – напускные, словно бы защитные маски…

Медведенко кажется примитивным из-за своей слепой любви к Маше и зацикленности на бедности. Тут полезно упомянуть, что месячное жалование поручика было около 90 рублей, у врача земской больницы – около 80 рублей в месяц, на этом фоне 23 рубля учителя кажутся ничтожной суммой. Но мы не знаем, каково жалование управляющего имением и того, сколько Шамраев уворовывал у Сорина.
Как бы то ни было автор адаптации сделал дикую глупость, увеличив сумму жалования Медведенко в 10 раз (для облегчения понимания канадской и американской публикой), траты на поездку Дорна за границу в 3.5 раза (7000 вместо 2000), а накопления Аркадиной оставив без изменений.

И всё же Медведенко не столько комический, как трагический персонаж – типа Акакия Акакиевича, – он сохраняет свою любовь к Маше, тянет семью, готов ради Маши на любые лишения. Унижающих его (жену, тестя, тещу) может мотивировать желание лишить его некоего ореола святости, его откровенного морального превосходства над ними… Увы, постановщик всего этого не заметил тоже.

В “Чайке” интересна двоичность не только персонажей, но и действия: на сцене дважды появляется чайка – первый раз в связи со своей смертью, второй раз – перед смертью Треплева; последний дважды подходит к самоубийству (причем первая попытка предполагается тоже огнестрельной, но Аркадина просит его обещать больше не делать “чик-чик”, что скорее напоминает о резании, но на голове-то что можно резать? одним словом, странно!); Маша дважды обещает избавиться от влюбленности в Треплева – с помощью замужества и затем переезда с мужем в другой уезд…
Но если Маше верить нельзя, то Треплев слово сдержал: пока мамы не было не предпринимал попыток самоубийства, покончил с собой только когда она вернулась в имение.

Почему же Константин Гаврилович покончил с собой, как раз когда начал добиваться литературного признания, когда узнал, что у него есть шанс вернуть Нину? Пьеса не предполагает однозначного ответа. Можно предположить и творческую причину (не мог писать также легко и точно, как Тригорин), и понимание, что еще долго ему не дождаться Нину (при ее бездарности большой актрисой не стать), и груз психологических проблем, и страх перед жизнью, сдерживавшийся прежде только обещанием матери не убивать себя в ее отсутствие, а может быть и просто сумасшествие – судя по представленной в начале экспериментальной пьеске Треплева, нельзя исключить и это… А может быть то было желание нагадить матери в отместку. Или попытка хоть на кривой кобыле, но объехать Тригорина: в надежде, что будут говорить о неуспевшем раскрыться потенциале Треплева, как не меньшем, чем у Тригорина таланте. Или как бегство от пошлости жизни, от скуки и ощущения собственной бездарности, от морального или интеллектуального уродства окружающих людей…

Величие драматурга в том, чтобы оставить достаточно места для проявления режиссерского таланта. Или по возможности скрыть режиссерскую бездарность. Но иногда бездарность настолько велика, что ее не прикрыть ничем, в своей вопиющей пошлости она порвет любые покровы, наброшенные на нее с помощью исходного текста. В чем мы имели возможность вчера убедиться…

This entry was posted in Uncategorized and tagged , . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s