“Смерть в Венеции”

В понедельник ходил на постановку бриттеновской “Смерти в Венеции” в Канадской опере.


Картинка без ссылки 🙂

Началось все несколько необычно: опера прислала мне, как владельцу абонемента, бесплатный билет. Это сладкое слово “халява” валит с ног не только “совков”, но и урожденных канадцев. Правда, вместо привычного бенуара я оказался в первом ярусе, но всё же не под самой крышей – на третьем, за что “дареному коню” большое спасибо 🙂

В 1973 году – практически сразу после фильма Висконти, – Бриттен создает одно из последних своих произведений (после нее еще был струнный квартет, вокальные вещицы, незаконченные симфония и Рождественская опера). Произведение не просто сложное, но лежащее за пределами оценок “хорошо-плохо”.

Сложность оперы определяется ее основой – целиком интроспективной, направленной внутрь души, эзотерической в определенном смысле, новеллой Томаса Манна (если кто-то захочет освежить память, можно найти ее здесь).

Писатель с помощью описаний, видений, мечтаний, снов героя пытается передать чувства человека, не особо понимающего, что за чувства он испытывает.
Аушенбах испытывает к Тадзио, польскому подростку, откровенно гомосексуальные чувства. Только сам герой не признается себе в сексуальном подтексте своей “симпатии”. Секс “вытеснен”, заменен укорененными в культуре эвфемизмами, намекающими – для посвященных! – на истинную причину, но чрезвычайно тонко и закамуфлированно.

Гомоэротика и обилие танцев на фоне странной музыки

Пытаясь передать душевный разлад героя Бриттен написал крайне непонятную, не сочетающуюся ни с чем музыку (я так и не понял, использовал ли оркестр нашей оперы гамелан – балинезийский инструмент, – но по замыслу должен был). Я не могу сказать, что музыка мне не понравилась. Или что понравилась (были симпатичные моменты). Скорее правильнее было бы сказать, что музыка заставляет крепко задуматься, задавая вопросы, остающиеся без ответов, не помогает понять, но лишь еще больше запутывает слушателей.

Временами кажется, что вокальная часть не особо стыкуется с оркестровой

Герой считает больным какого-то встреченного на корабле старого гомика, но в конце начинает делать тоже самое – прихорашиваться, краситься и т.п. То есть он подхватывает болезнь не только тела, но и духа.

Потому значительную нагрузку композитор и либреттист перенесли на танцевальную часть: языком движений легче изобразить внутренний раздрай, чем голосом. Но на мой вкус танцев было слишком много, они не стали балетом, но испортили восприятие оперы.

Хореограф Дэниэла Курц не создала шедевр, но сумела передать те мысли, каковые были нужны японскому режиссеру Иоши Ойда.

Не могу не отметить художника Тома Шенка, с помощью довольно простой конструкции создавшему легко изменяемое пространство около воды (пусть последней было в лучшем случае по щиколотку).

Самая титулованная фигура в команде постановщиков – художник по костюмам Ричард Хадсон. Единственная неточность – обувь и, как следствие, нижняя часть брюк (слишком грязно было в те времена, чтобы позволять такие штатины).

Над сценой, центральную часть коей, представляли мостки над водой, висело зеркало, которое переиодически переворачивали, с тем, чтобы использовать для проекции видеоизображения:

Поскольку Манн это несколько раз упомянул, Бриттен в опере подчеркнул этнически-культурную принадлежность нескольких групп. Оценить немецкий, датский, французский и польский текст я не мог, а вот русский текст – “Тарыбары, растабары, Снежки белы выпадали” – удивил: один из вариантов припева к “Во поле березка стояла” подразумевал тщательную подготовку, точность даже в мельчайших деталях!

Интересно, какие разные музыкальные ассоциации вызвала новелла Томаса Манна: Висконти сделал знаменитой подзабытую Пятую Малера (смерть последнего, кстати, была одним из побуждающих мотивов для написания новеллы), с Бриттеном все ясно, а Джон Неймейер использовал Баха и Вагнера для своего балета:

Я могу только предположить, зачем Канадская опера включила в репертуар данное произведение: нужен только один солист (контртенор Вильям Тауэрс мне не понравился, т.к. звучал скорее фальцетом, да и не так много от него зависело), с ролью Аушенбаха английский тенор Алан Ок (Alan Oke) вполне справился, зато дали возможность отметиться на лучшей канадской оперной сцене множеству исполнителей, включая танцоров (почему не скооперировались с Национальным балетом, не знаю, но для данной хореографии и не требовалось).

Я бы предложил более зрелищное решение художнику-постановщику (возможно, дело было в бюджете) и практически ничем бы не попрекнул режиссера – ограничения музыки и текста не оставляли особой свободы маневра.

Я ушел с ощущением чего-то большого, чему предстояло родиться, но родилось ли?.. Сложная, неоднозначная опера, наверное, не для скромных сил Канадской оперы и совершенно точно не для широкой публики.

This entry was posted in Uncategorized and tagged , , . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s